Неточные совпадения
Раздалось несколько шлепков, похожих на удары палками по воде, и тотчас
сотни голосов яростно и густо заревели; рев этот был еще незнаком Самгину, стихийно силен, он как бы исходил из открытых дверей церкви, со дворов, от стен
домов, из-под земли.
Всюду над Москвой, в небе, всё еще густо-черном, вспыхнули и трепетали зарева, можно было думать, что
сотни медных голосов наполняют воздух светом, а церкви поднялись из хаоса
домов золотыми кораблями сказки.
«Это безумие и трусость — стрелять из пушек, разрушать
дома, город.
Сотни тысяч людей не ответственны за действия десятков».
— Левой рукой сильно не ударишь! А — уж вы как хотите — а ударить следует! Я не хочу, чтоб мне какой-нибудь сапожник брюхо вспорол. И чтоб
дом подожгли — не желаю! Вон вчера слободская мастеровщина какого-то будто бы агента охраны укокала и домишко его сожгла. Это не значит, что я — за черную
сотню, самодержавие и вообще за чепуху. Но если вы взялись управлять государством, так управляйте, черт вас возьми! Я имею право требовать покоя…
Мы пришли на торговую площадь; тут кругом теснее толпились
дома, было больше товаров вывешено на окнах, а на площади сидело много женщин, торгующих виноградом, арбузами и гранатами. Есть множество книжных лавок, где на окнах, как в Англии, разложены
сотни томов, брошюр, газет; я видел типографии, конторы издающихся здесь двух газет, альманахи, магазин редкостей, то есть редкостей для европейцев: львиных и тигровых шкур, слоновых клыков, буйволовых рогов, змей, ящериц.
Из отворенных окон одного
дома обдало его
сотней звонких голосов, которые повторяли азы и делали совершенно лишнею надпись на дверях: «Школа».
После революции лавки Охотного ряда были снесены начисто, и вместо них поднялось одиннадцатиэтажное здание гостиницы «Москва»; только и осталось от Охотного ряда, что два древних
дома на другой стороне площади.
Сотни лет стояли эти два
дома, покрытые грязью и мерзостью, пока комиссия по «Старой Москве» не обратила на них внимание, а Музейный отдел Главнауки не приступил к их реставрации.
После спектакля стояла очередью театральная публика. Слава Тестова забила Турина и «Саратов». В 1876 году купец Карзинкин купил трактир Турина, сломал его, выстроил огромнейший
дом и составил «Товарищество Большой Московской гостиницы», отделал в нем роскошные залы и гостиницу с
сотней великолепных номеров. В 1878 году открылась первая половина гостиницы. Но она не помешала Тестову, прибавившему к своей вывеске герб и надпись: «Поставщик высочайшего двора».
Сотни рабочих с утра до ночи суетились по
дому, как муравьи, наполняя старые приваловские стены веселым трудовым шумом.
И вот целой ватагой, человек в
сотню, с гамом, со свистом и неистовым хохотом кинулись они от Железного
дома и смяли все, что ни попалось им на пути.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские
дома были для Дуни недоступны — в то время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на
сотни тысяч.
Прежде, когда Княж-Хабаровым монастырем правили люди из хороших родов, призревалось в нем до
сотни на войне раненных и увечных, была устроена обширная больница не только для монахов, но и для пришлых, а в станноприимном
доме по неделям получали приют и даровую пищу странники и богомольцы, было в монастыре и училище для поселянских детей.
Середи холмов, ложбин и оврагов, середь золотистых полей и поросших кудрявым кустарником пригорков, меж тенистых рощ и благовонных сенных покосов, верстах в пятидесяти от Волги, над сонной, маловодной речкой, по пологому склону горы больше чем на версту вытянулась кострикой и пеньковыми оческами заваленная улица с тремя
сотнями крестьянских
домов.
Дома все большие, высокие, но чрезвычайно тесно построенные. Беда, ежели вспыхнет пожар, не успеют оглянуться, как все село дотла погорит.
— Сто шесть, пожалуй, и больше наберется, — молвил Василий Петрович. — В нашей вотчине три ста душ, во Владимирской двести да в Рязанской с чем-то
сотня. У барина, у покойника,
дом богатейший был… Сады какие были, а в садах всякие древа и цветы заморские… Опять же ранжереи, псарня, лошади… Дворни видимо-невидимо — ста полтора. Широко́ жил, нечего сказать.
Без малого целу неделю провела она в дороге, наконец под вечер мрачного, дождливого дня ямщик указал ей кнутовищем на каменный помещичий
дом, на сады с вековыми деревьями, на большую церковь и
сотни на полторы маленьких, невзрачных, свежей соломой покрытых домишек.
Так и сделали. Из полученных за пустошь денег Валентин Осипович отложил несколько
сотен на поездку в Москву, а остальные вручил Калерии Степановне, которая с этой минуты водворилась в Веригине, как
дома. Обивали мебель, развешивали гардины, чистили старинное бабушкино серебро, прикупали посуду и в то же время готовили для невесты скромное приданое.
И вот не прошло и получаса, как
сотня солдат ворвалась в Ямки и стала сокрушать
дом за
домом.
Кто езжал зимней порой по той стороне, тот видал, что там в каждом
дому по скатам тесовых кровель, лицом к северу, рядами разложены
сотни, тысячи белых валенок, а перед
домом стоит множество «суковаток» [Суковатка — семи-восьмигодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучья, в виде рогулек.
Ниже, на Мясницкой, дядя указал мне на барские же хоромы на дворе, за решеткой (где позднее были меблированные комнаты, а теперь весь он занят иностранными конторами) — гостеприимный
дом братьев Нилусов, игроков, которые были «под конец» высланы за подозрительную игру со своими гостями. К ним ездили, как в клуб, и
сотни тысяч помещичьих денег переходили из Опекунского совета прямо по соседству — в
дом Нилусов.
Вот, думалось мне, сижу я глухой и ненастной зимней ночью в ветхом
доме, среди деревни, затерявшейся в лесах и сугробах, в
сотнях верст от городской жизни, от общества, от женского смеха, от человеческого разговора…
Зимою madame Мечникова, доживая последнюю
сотню рублей, простудилась, катаясь на тройке, заболела и в несколько дней умерла. Сестре ее нечего было делать в этой квартире. Она забрала доставшуюся ей по наследству ветхую мебелишку и переехала в комнату, нанятую за четыре рубля в одном из разрушающихся деревянных
домов Болотной улицы.
Многие
сотни! А сколько еще было таких, кто не в силах был идти и умер по пути домой. Ведь после трупы находили на полях, в лесах, около дорог, за двадцать пять верст от Москвы, а сколько умерло в больницах и
дома! Погиб и мой извозчик Тихон, как я узнал уже после.
Избушки такие ж, как наша, числом
До
сотни, в овраге торчали,
А вот и кирпичный с решетками
дом!
Однако, едва только я вступил в светлую паркетную залу, наполненную народом, и увидел
сотни молодых людей в гимназических мундирах и во фраках, из которых некоторые равнодушно взглянули на меня, и в дальнем конце важных профессоров, свободно ходивших около столов и сидевших в больших креслах, как я в ту же минуту разочаровался в надежде обратить на себя общее внимание, и выражение моего лица, означавшее
дома и еще в сенях как бы сожаление в том, что я против моей воли имею вид такой благородный и значительный, заменилось выражением сильнейшей робости и некоторого уныния.
Побродив по заводоуправлению, где в четырех отделениях работало до
сотни служащих, Прозоров отправился к председателю земской управы Тетюеву, который по случаю летних вакаций жил в Кукарском заводе, где у него был свой
дом.
Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется — никого, все затворяются по
домам, и только завывают целые стаи собак,
сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь.
Судьба позволяет себе иногда едкие, ядовитые шутки! Не успели молодые выйти из церкви, как навстречу им несся нежелаемый и неожиданный сюрприз… Когда свадебный кортеж, пестрея на солнце
сотнями цветов и оттенков, двигался от церкви к графскому
дому, Оленька вдруг сделала шаг назад, остановилась и так дернула своего мужа за локоть, что тот покачнулся…
На углу Моховой и Воздвиженки были знаменитые в то время «Скворцовы нумера», занимавшие огромный
дом, выходивший на обе улицы, и, кроме того, высокий надворный флигель, тоже состоящий из
сотни номеров, более мелких.
Сотни плотников и разного мастерового люда гремели топорами и визжали пилами. Строились вокруг постоянных, ярмарочных зданий легкие
дома для помещиков, приезжавших на ярмарку со своими семьями и многочисленной дворней; река Тускарь белела купальнями.
Живут все эти люди и те, которые кормятся около них, их жены, учителя, дети, повара, актеры, жокеи и т. п., живут той кровью, которая тем или другим способом, теми или другими пиявками высасывается из рабочего народа, живут так, поглощая каждый ежедневно для своих удовольствий
сотни и тысячи рабочих дней замученных рабочих, принужденных к работе угрозами убийств, видят лишения и страдания этих рабочих, их детей, стариков, жен, больных, знают про те казни, которым подвергаются нарушители этого установленного грабежа, и не только не уменьшают свою роскошь, не скрывают ее, но нагло выставляют перед этими угнетенными, большею частью ненавидящими их рабочими, как бы нарочно дразня их, свои парки, дворцы, театры, охоты, скачки и вместе с тем, не переставая, уверяют себя и друг друга, что они все очень озабочены благом того народа, который они, не переставая, топчут ногами, и по воскресеньям в богатых одеждах, на богатых экипажах едут в нарочно для издевательства над христианством устроенные
дома и там слушают, как нарочно для этой лжи обученные люди на все лады, в ризах или без риз, в белых галстуках, проповедуют друг другу любовь к людям, которую они все отрицают всею своею жизнью.
Еще задолго до дня спектакля, к ее
дому то и дело подъезжали экипажи с лицами, желавшими получить билеты в ложи непосредственно из прелестных рук артистки. За эти билеты, стоившие номинально от двадцати до двадцати пяти рублей, платили
сотни и даже тысячи рублей. Бенефисы, таким образом, были большой жатвой для артистки.
«Вы, батюшка, то сообразите, — жалеючи объясняет мелкопоместный Сила Терентьич, — что у него каждый день, по крайности,
сотни полторы человек перебывает — ну, хоть по две рюмки на каждого: сколько одного этого винища вылакают!» И точно, в предводительском
доме с самого утра, что называется, труба нетолченая.
Взрывы раздаются почти непрерывно, заглушая хохот, возгласы испуга и четкий стук деревянных башмаков по гулкой лаве; вздрагивают тени, взмывая вверх, на облаках пылают красные отражения, а старые стены
домов точно улыбаются — они помнят стариков детьми и не одну
сотню раз видели это шумное и немножко опасное веселье детей в ночь на Рождество Христа.
Сотни неразрывных нитей связывали ее сердце с древними камнями, из которых предки ее построили
дома и сложили стены города, с землей, где лежали кости ее кровных, с легендами, песнями и надеждами людей — теряло сердце матери ближайшего ему человека и плакало: было оно подобно весам, но, взвешивая любовь к сыну и городу, не могло понять — что легче, что тяжелей.
К вечеру весь город узнал об опале фаворита.
Сотни экипажей разного калибра осадили подъезд к
дому Волынского: никто, кроме его друзей, не был принят.
«Поднять хворого с одра? — думал, усмехаясь, Мамон. — Что поет нам этот лекаришка!.. Кому роком уложено жить, тот из проруби вынырнет, из-под развалин
дома выпрыгнет и в гробу встанет; кому суждено умереть, того и палка Ивана Васильевича не поднимет. Вырастил бы бороду да спознался б с лукавым! Вот этот, батюшка, и
сотню немецких лекарей заткнет за пояс. Лучше пойти к лихой бабе или к жиду с Адамовой книгой».
— Оставьте ссоры; тяжел камень, весок и песок, но гнев глупца тяжелее их обоих. Отец ваш был, очевидно, мудрый и справедливый человек, и свою волю он высказал в своем завещании так же ясно, как будто бы это совершилось при
сотне свидетелей. Неужели сразу не догадались вы, несчастные крикуны, что старшему брату он оставил все деньги, среднему — весь скот и всех рабов, а младшему —
дом и пашню. Идите же с миром и не враждуйте больше.
— Слушай! — заревел опять Буркин. — Шапки надевай! Господа офицеры! разводите ваши
сотни по
домам. Тише, ребята, тише! не шуметь! смирно!
Закипела работа, и в марте потянулись к пустырю целые обозы с лесом, камнем и кирпичом; застучали
сотни топоров, ломы начали шевелить остов одряхлевшего, давно не обитаемого
дома; с писком и криком высыпали из него стаи встревоженных нетопырей и галок.
Да и мало ли что могло быть! Могло быть и то, что вместо нашего банкирского
дома, который крепок, как стена, и выдержит всякую войну, я мог бы служить в каком-нибудь жиденьком дельце, которое сейчас уже рухнуло бы, как рухнули многие… вот и остался бы я на улице с моей Лидочкой, выигрышным билетом и пятью
сотнями рублей из сберегательной кассы — тоже положение! А мог бы быть поляком из Калища, или евреем, и тоже бы лежал сейчас во рву, как падаль, или болтался на веревке! У всякого своя судьба.
По городу в
сотнях вариантов ходили изречения великого цадика, сказанные во время короткого пребывания в
доме Баси.
Опять многоголосое жужжание и резкий истерический выкрик. Около стен Васиного
дома стало просторнее, и еще несколько уважаемых граждан поднялись по ступенькам. Дверь на крыльце открылась, —
сотни голов вытянулись, заглядывая на лестницу, по которой «почетные» поднялись на верхний этаж. Водворилась торжественная тишина… Точно депутация понесла с собой судьбы города на милость и немилость…
— Вот что, Люба. Конечно, ты можешь предать меня, и не одна ты можешь это сделать, а всякий в этом
доме, почти каждый человек с улицы. Крикнет: держи, хватай! — и сейчас же соберутся десятки,
сотни и постараются схватить, даже убить. А за что? Только за то, что никому я не сделал плохого, только за то, что всю мою жизнь я отдал этим же людям. Ты понимаешь, что это значит: отдал всю жизнь?
Николай Иванович (сердится). Ну, все равно. Я только прошу меня понять. Я все-таки считаю истину истиной. Так мне это больно. И тут
дома, вхожу, вижу елка, бал, трата
сотен, когда люди мрут с голода. Не ногу я так жить. Пожалей меня, я измучился. Отпусти меня. Прощай.
Но истина скоро открывается; граф узнает все: просит у Мирошева прощения, чествует у себя в
доме, прекращает тяжбу, снабжает
сотнею рублей на возвратный путь и берет честное слово с Кузьмы Петровича, что он, немедленно по приезде домой, пошлет за управителем и прочтет ему бумагу и письмо, запечатанное графскою печатью.
3-й молодой человек. Стоит навесть наши обсервативные орудия — пятьсот душ,
сотни тысяч денег, каменные
дома. Может быть, удастся дать этому светилу свое имя!
Долохов стоял у ворот разваленного
дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но, когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая
сотни чертой мела на воротах.